Воспоминания о несбывшемся

А.Левитов
В.Пьявко
В.Шиловский

 

ВОСПОМИНАНИЯ О НЕСБЫВШЕМСЯ

Заявка на литературный сценарий
музыкального игрового фильма    

Есть профессии и дела, одной только причастности к которым достаточно, чтобы заявить
героя. Но…
Может быть одна из наиболее характерных мерок героизма и героя – дистанция между
нормой и сделанным.
Между возможным и достигнутым.
Между мечтой и фактами биографии.
Способность достойно принимать и, не обременяя своими переживаниями
других, нести несбывшееся.

Война все дальше уходит в историю.
Уже возмужали поколения, для которых она осталась только темой искусства и разделом
истории, для которых раны войны давно залечены.
И как бы дороги не были ратные дела предков, нельзя допустить, чтобы для тех, кто
рождается сейчас, Великая Отечественная скромно стояла в одном ряду с битвами на
Чудском озере, на Куликовом, Бородинском и других полях.
Хотя и там решался один и тот же вопрос.
Быть или не быть Руси?...

Уходят и они, победившие в этой, самой страшной из войн.
Те, кто воевал.
Те, кто поддерживал их как мог и ждал.
Они – это живая связь времен, которую преступно не сохранить.
И пока еще живут среди нас эти лучшие солдаты истории, показывать войну надо через
них.
И так показывать, чтобы не оставалось сомнений в том, что она должна остаться
последней.
Это было…

Ушли защищать Москву студенты консерватории.
Вернулись не все.
И не всем вернувшимся посчастливилось снова войти в консерваторские классы.
Многим пришлось все в жизни начинать заново.

Они живы.
Раны залечены.
Все как у всех. Но…
Никто не знает, что они давно убиты.
Даже в самом полном реестре потерь, нанесенных миру войной, раздел искусств состоял
бы в основном из вопросительных знаков.
Бессмысленно фантазировать о том, что еще могли дать миру люди, которых этот мир
успел узнать.
Что гадать о тех, чьи имена остались лишь в памяти родных и друзей, педагогов и
сокурсников?….
Их надо было сохранить.Но...
Нельзя было не пустить.
У искусства свои законы.
Не Менделеев мог открыть периодический закон химических элементов.
Другое имя мог получить и закон Ньютона.
Все известные нам законы могли получить другие имена.
На других языках могли появиться первые формулировки.
Совсем в другое время могли свершиться открытия.
Но свершились бы.
Наука изучает то, что существует.
У искусства совсем другая природа.
Не сделанное кем-то, никто и никогда сделать уже не в силах.
Человек в искусстве неповторим и невосполним.
Человек в искусстве – и один из всех, и один для всех.
Вот об этом главная линия фильма.
Музыкального фильма о судьбе убитого певца, вернувшегося с войны вроде бы даже
невредимым.
Впервые его назвали певцом в последний предвоенный день.
Знаменитый тенор пригласил своего учителя на репетицию.
Ничего необычного.
Настоящему учителю никогда не грозит перспектива стать бывшим.
А знаменитости тоже нуждаются в советах.
Педагог пришел не один.
После репетиции, на вопрос о его делах, он ответил, что «его дела» скромно сидят в
сторонке.
И предложил послушать одного из своих выпускников.
Повезло студенту.
Даже не успев испугаться, спел так, что тот самый тенор, соперником которого он вскоре
мог стать, предложил присутствующим запомнить этот день.
21 июня 1941 года.
На сцену Большого театра впервые вышел певец, имя которого скоро должен узнать весь
мир.

Но мир о нем не узнал.
На передовой все свершается быстро.
Или станешь настоящим солдатом, или не станет тебя.
Он стал.
Их пытались беречь. Но…
Воевать вполсилы – это даже совсем не то, что петь вполголоса в самом важном в жизни
спектакле.
Вот почему, хорошо зная немецкий и итальянский – мечтал петь музыку великих в
подлинниках, – сам попросился в войсковую разведку.
И ломкая грань величайшего в истории противостояния приблизилась на расстояние
выброшенной вперед руки.
Он мечтал о встречах со зрительным залом.
Война щедро одарила его совсем другими встречами.
Лицо в лицо.
Вечером последнего мирного дня, за считанные часы до войны, его, одурманенного
неожиданным триумфом, друзья попросили спеть.
Теплый, ласковый вечер.
Костер на берегу тихой подмосковной речушки.
Он укутал горло.
Сыро.
Голос – инструмент хрупкий.
Даже в холод и слякоть, когда выдавались минуты затишья, он голос не берег.
Мечтал о Большом.
Мечтал.
Надеялся.
Верил.Но...
Именно там, на фронте, он впервые ощутил казавшуюся раньше чуть ли не
придуманной, призрачной, мифическую силу музыки.
Он пел и видел, как даже под пороховой гарью светлели лица, как в глазах снова
разгоралась жизнь.
Тогда и прозвали его Певцом.
Певец……
Слово, олицетворяющее едва ли не самое сокровенное не только в музыке.
Слово, несущее едва ли не самое светлое и противоречивое, хрупкое и могучее.
Певец смог все, чего требовала от человека война в самом пекле, где подобно
непримиримым стихиям не щадили себя две силы, два ума, две воли, две идеологии, два
мира.
Над ним война подшутила.
Не сумев лишить жизни, лишила его голоса.
Сколько раз грезилась ему потом эта ухмылка войны – живи, певец, живи.
Если сможешь…..
Он смог и это. Как смогли другие. Такие же.
Он жив.
Стал архитектором.
Архитектура тоже музыка.
Только застывшая…
Раны зажили.
Его любят и ненавидят.
Все как у всех.

И никто не знает.
Он убит.
Давно.
Почти четыре десятилетия он не был в Большом.
Даже как слушатель.
Но все это позже.
Началом фильма может стать ажиотаж в архитектурной мастерской крупного проектного
института.
Для нового спектакля Большого театра нужны особые конструкции.
Ничего необычного.
Театр в таких ситуациях всегда обращается к специалистам.
Причины ажиотажа понятны.
Не так уж часто появляется возможность бывать там, где подавляющее большинство
именуется посторонними.
Но руководитель мастерской поручит «яблоко раздора» не страждущим, а группе, одно
только присутствие руководителя которой давно уже исключает даже разговоры о
музыке.
Решение начальства воспринимается как ловкий и беспроигрышный демарш.
И заказ будет выполнен как надо, и группе ни одной лишней минуты в театре
блаженствовать не удастся.
Его улыбка – событие.
Прошлое – загадка.
Даже для сокурсников, знавших его студентом в вылинявшей гимнастерке.
Известно, что все родные погибли.
Известно, что на войне был, но где-то далеко от передовой.
Работать с ним любят.
Дотошный и требовательный, но знающий и справедливый.
Если и учинит разнос, то по делу и без посторонних.
Попасть к нему в группу считали удачей.
"Птенчики" из школы этой «квочки», котировались и взлетали высоко.
Многие уже обжили высокие должности, а сам он, ветеран клана мастистых,
способный на взлет чуть ли не студенческой фантазии, оставался руководителем группы,
что уже перестали считать неудачей.
Сам так хочет.
Какая уж тут неудача.
И судачить о нем давно перестали.
Возраст вроде бы сам собой снял все вопросы и прогнозы на тему упорного одиночества.
Даже необычное для архитектора, тем более для архитектора такого класса, отношение к
музыке не обсуждалось.
С далеких послевоенных времен сохранились воспоминания о скандале, вспыхнувшем
из-за того, что звуки скрипки вызвали у него приступ ярости.

И ему не забыть.
Из старенького приемника лилась до боли знакомая мелодия.
И он вдруг снова увидел руки, тонкие и беспомощные, со странно повисшими пальцами.
И снова услышал голос, словно заглушивший тогда крик боя.
Леденяще спокойный, будто уже «оттуда»: «Ребята, а ведь меня уже убили….».
Ему прочили мировую славу, тому Скрипачу, вместе с которым Певец ушел в сорок
первом от консерватории.
С разбитыми руками, безоружный, Скрипач поднялся тогда во весь рост и пошел на танк.
И так пошел, что танк чуть притормозил, будто споткнулся.
И этого «чуть» многим тогда хватило, чтоб уцелеть.
Потом, после войны, Скрипач появился в его миражах.
Во фраке.
Красивый.
Играющий.
Скрипач, перед которым замирал танк, лавина танков, словно наткнувшихся на
невидимую преграду.
В тот миг, когда решалась и его собственная судьба, Певцу тоже казалось, что смотрит он
уже оттуда, откуда не возвращаются.
Что-то рвануло совсем рядом.
Удар.
Искры.
Весь мир только разноцветные искры.
Звенящая тьма.
И единственное, во что уперлось возвращающееся сознание, – надвигающийся,
плывущий автомат.
Чёрная неизвестность стального зрачка
Палец, подрагивающий на спусковом крючке.
Он не сразу узнал, во что обошлись ему эти мгновения.
И долго звал потом назад, умолял вернуться голос, поторопившийся покинуть его тогда.
Певец был уже ветераном разведроты, когда его нашел приказ.
В тыл.
Петь.
Армия довоюет.
Без него.

Вот когда у него была возможность лично решить свою судьбу.
Без всяких угрызений.
Приказ есть приказ.
А он в это время собирался в «тот» тыл.
И только он однажды сумел вернуться оттуда, куда шла группа.
А потом исполнять приказ не было смысла.
Роковая встреча состоялась.
В тыл вызывали певца.
Певца уже не было.
Голос – инструмент хрупкий.
Не выдержали связки.
Все пришлось начинать сначала, когда растаяла последняя надежда на чудо.
Голос не вернулся.
Он сумел стать певцом.
Быть певцом ему не довелось.
Но все прерванное, смятое, уничтоженное войной не остановилось.
Несбывшееся продолжается.
В нем.
Переживаемое.
Живущее.
Звучащее.
Лишенный возможности петь для всех, он не петь не может.
И поет в своих фантастических, сказочных, мучительных миражах.
Много лет видел и слышал вместе с собой и ее.
Тоже похищенную у него войной.

Он – Герман, Она – Лиза.
Он – Манрико, Она – Леонора.
Он – Садко, Она – Волхва….
И впервые после фронта испугался, когда в этих миражах вдруг появилась другая.
Проходила когда-то у него практику, потом где-то работала.
Вот теперь пришла снова.

Она тоже поджидает Певца у служебного входа Большого театра, с интересом
разглядывает торопящихся на работу небожителей.
Знакомая ручка на знакомой двери.

Их проведут коридорами, по которым его молодым спутникам ходить еще не доводилось.
Прожита жизнь.
Прошла вечность.
Здесь - никаких перемен.
Совсем раздетая сцена.
Взывая к грому и молниям, будет петь свою роковую клятву одетый в современный
костюм Герман.
Оборвав знаменитую фразу, певец вдруг сорвет пиджак, швырнет его в темную глубину и застонет: «Нет, так она моей никогда не будет!».
Дирижер остановит оркестр и скажет певцу, что в таких ситуациях стоит говорить что-
нибудь пооригинальнее.
И акустика знаменитого зала позволит всем услышать, как незнакомый пожилой человек,
ни к кому не обращаясь, шепчет, что Петр Ильич построил эту сцену на таких синкопах, что
если все до автоматизма не отработано, будешь как привязанный висеть на руке
дирижера.
И тут уж не до образа и настроения.
Абы спеть.
Певец повторит то, что здесь, в этом самом зале, возле этого же маленького, освещенного
как и «тогда» неяркой лампочкой столика, говорил его учитель.
На «той» репетиции.
Накануне войны.
Но в этот день прошлое нанесет не единственный удар.
Станет вдруг беззвучным крик тенора, взбешенного и неудачей, и вторжением
посторонних.
Не услышит Певец и того, что будет говорить ему сидящий недалеко человек.
Певец будет видеть только его руки.
Руки с длинными, сильными пальцами.
Певец снова увидит Скрипача.
Повзрослевшего.
Чуть-чуть не такого.
Но Скрипача.
Они верили тогда, что война продлится недолго.
И Скрипач переживал, что последние дни перед рождением ребенка не сможет быть
рядом с женой.

Певца всегда тянуло к Большому театру.
Сопротивляться было трудно, и он придумал игру.
Раз и навсегда выбрав место в сквере перед театром, он уходил сразу, если это место
оказывалось занятым.
Так было легче.
И хитрость почти всегда срабатывала.
В этом сквере скамейки пустуют редко.
Но в этот день все будет против него.
Снова поплывет на него тот треклятый «шмайссер»….
Снова будут падать вчерашние студенты, так и не ставшие знаменитыми….
В который уж раз пойдет на танк уже убитый Скрипач…
Из прошлого его вернет незнакомый голос.
И Певец убедиться, что встретиться с сыном Скрипача.
Мама мечтала, чтобы он сделал то, что война не позволила сделать его отцу.
Он тоже мечтал.
И сделал, как ему казалось, все.
Что мог. Но….
Не попал на один конкурс. На другой.
И «хрустнул».
Разуверился в себе.
Стал думать не о том, как играть, а о том, что скажут.
И предложение работать в оркестре счел за благо.
Почему так устроено?…
Учатся вместе. Учат одни и те же педагоги. Даже дипломы получают одинаковые.
А потом одни спокойно «садятся» в оркестры, а другие рвут струны и нервы, выбиваясь в
солисты.
Спору нет, в оркестрах, в хорах, в кардебалетах работают не обиженные жизнью, не
неудачники.
А он не смог.
Нет, проблем не было.
Не гнали.
Ушел сам.
И совсем недавно произошло важное для него событие.
Стал наконец звукорежиссером.
Долго работал ассистентом.
Постигал.
Теперь будет записывать музыку.
Сам.
Так что все нормально.
Как у всех.
Правда мама и бабушка смотреть на него стали с грустью.
И он знает, что когда звучат «его» вещи, им очень трудно не выключить радио.
Скрипку берет редко. Подержать.
Просто.
Почувствовать прикосновение.
Отцовская! Но...
Скрипка – это или всегда, или никогда.

Потом и он ощутит, что «все как у всех» – не для тех, кто уже вдохнул терпкий аромат
творчества.
Не для тех, кто хочет делать то, чего до него не делал никто.
Но это позже.

А сегодня у него тяжелый и торжественный день.
Не зная, где и когда погиб отец, они с мамой все решили сами.
День начала войны и мемориальная доска в консерватории.
Сегодня 22 июня.
Так Певец впервые подойдет к мемориальной доске, на которой высечено и его имя.

Певец давно свыкся со всем, что касалось его одного.
Теперь в его жизнь ворвалась еще одна судьба.
Он ведь единственный живой свидетель подвига Скрипача, героической гибелью которого его сын может и должен гордиться.
Но...
Этот рассказ для Певца – едва ли не самое трудное с военных времен.

И выясняется, что война лишила его не только голоса, не только мечты, не только любви.
Выясняется, есть тайна, из-за которой в жизни этого человека многое произошло и
происходит не так, как он заслуживает, из-за которой он не мог и не может рассказывать о
многих.

Встреча с сыном Скрипача повлечет за собой цепь событий и встреч, которых Певец
вынужден был избегать.

Все это раскроется позже.
А пока сын Скрипача увидит возле консерватории знакомую машину и вспомнит, что его
учитель и бывший шеф сегодня записывает очень интересное новое произведение
знаменитого композитора.
И у Певца не хватит сил противиться.
Композитор его не узнает.
Зато Певец вспомнит, как тот доказывал, что и в «таких» очках можно метко стрелять,
если очень ненавидеть врага, а на войне главное не физическая сила, а дух.
В «войне» с лейтенантом из военкомата дух не помог.
Композитор плакал тогда как ребенок и чуть было не расколотил в отчаянии толстенные
линзы своих «проклятущих» очков.
Они отслушают очередной дубль.
Звукорежиссер попросит дирижера паузу в двенадцатой цифре чуть-чуть продлить.
Дирижер ответит, что у него и так в этой паузе волторнист успел сбегать в буфет и
вернулся с очень сытым видом.
Они заспорят, но…
Словно очнувшийся вдруг композитор неожиданно прервет творческую пикировку
сообщением, что свершилась чудовищная несправедливость.
И, не замечая удивления присутствующих, композитор скажет, что титаны, создавшие
великую музыку, давшие музыке бессмертие, вечность, и мечтать не могли о том, что
получили они, грешные, композиторы второй половины нашего научно-технического
века…..
Золотой век музыки миновал?…Как бы не так!…
Самое большое, на что могли рассчитывать, о чем смели мечтать великие, – личное
участие в исполнении. Но…
Наступала тишина, и только память избранных, тех, кто имел возможность быть в зале,
оставалась вместилищем авторской трактовки….
Если бы можно было знать, что грезилось композитору, когда он творил, когда
разговаривал с богом?….
Что делать, нотная запись позволяет любому исполнителю трактовать произведение по-
своему.
Нотной записи чужда конкретность.
Композиторы всегда были лишены возможности ставить точку…
Исполнитель способен вознести творение композитора выше самых дерзких его
мечтаний. Но...
Может и низвергнуть до уровня пошлой кустарной поделки.
Сколько шедевров, загубленных в первых исполнениях посредственностями, были потом
– часто случайно! – найдены, очищены от пыли и избавлены от позора и забвения.
Увы, потом…
Нотной записи чужда конкретность.
В этом величие музыки.
В этом и ее горе…

Сохранился рояль Чайковского.
Жива скрипка Паганини… Но…
Как они сами на этих инструментах играли?…
Как пел свои романсы Глинка?…
Как читал свои стихи Пушкин?…
Миллионы лет звук жил одним – пусть часто прекрасным, – но всегда неповторимым
мгновением!… И вот…
Явилось наконец волшебство под названием Звукозапись!..
Волшебство и совершенно новая область творчества.
Теперь они творят вместе – композитор, исполнитель и звукорежиссер.
Трое!..
А он, композитор, сможет наконец поставить настоящую точку.
Как это всегда могли художники, писатели, архитекторы, скульпторы…
Невероятно!…Простить себе не может, что раньше об этом не задумывался.
В такое время живем.
Фейерверк научных и промышленных новинок способен отучить удивляться даже тех,
для кого это не просто нормальная реакция на необычное, а профессиональное
качество.
Не удивишься – не создашь…
И, кстати, паузу надо действительно чуть-чуть….
Это он просит как автор.
Он именно так слышал, когда…

Что-то всколыхнуло сердечко, скажет хирург после операции.
Хирурги знают свои швы.
Когда-то уставший фронтовой хирург не добрался до пули, остановленной сильным
молодым сердцем. И вдруг...
Обнаружил, что человек, доставленный под утро «Скорой», стал его пациентом не
впервые.
Хирург вспомнит Певца.
И удивится.
Он даже переворошит пожелтевшие фронтовые дневники.
Да, раны те же.
А фамилия у того разведчика была другая.

То был не первый «визит» в медсанбат.
Певца привезли после возвращения из немецкого тыла.
Весь персонал знал, что лучший хирург фронта «вытаскивает» с того света разведчика,
которому вроде бы уже присвоили Героя.
Вместе с документами старшей сестре вручили потом целую груду орденов и медалей.
Хирурга не зря называли просто - Светило.
«Вытащил».
Сызнова освоившись на этом свете, Певец сдружился с ровесником и тезкой, считавшим
себя самым неудачливым человеком в мире.
По состоянию здоровья не смог прорваться на передовую.
А когда удалось наконец-то уговорить старшину взять в рейс к передовой, умудрился
попасть под обстрел.
И рана вроде бы пустяковая, а рука даже ложку не держит.
Не быть ему теперь столяром, как его отец, деды и прадеды, ни архитектором, о чем
мечтал.
Не ставить ему больше дома.

Певец как мог поддерживал парня.
Люди летают без ног.
Пишут без рук.
Надо только очень хотеть.
Станет он архитектором.
Они еще встретятся в построенном по его проекту доме.

А потом был налет.
И молоденькие сестрички пытались собой прикрыть беспомощных раненых.
Мог ли Певец винить их, что перепутали в этом крошеве — кого спасли, кого схоронили.
Когда сознание вернулось, он обнаружил, что убит еще раз.
Шутка войны.
Он стоял у свежей пирамидки, на котором было заботливо выведено его имя.
И ему казалось - он видит виноватую улыбку парня, который при жизни так и не научился
улыбаться.

Певец знал, почему «самый неудачливый» так рвался в бой.
У него война забрала всех.
Он хотел воевать за всех.
Победить за всех.
За всех жить и строить.

Как же объявить, что здесь похоронен совсем не тот?…
Как сказать, что ребята из его роты салютовали здесь совсем не тому?…
Шутки войны.
Решил, вернется в свою часть и все образуется.
Не учел, что стал солдатом хозяйственного взвода.
Только в самом конце войны сумел прорваться на передовую.
Своих не нашёл.
Зато его нашел еще один осколок.
Шальной.
Победу праздновал в госпитале.
Шутка войны.

Она лишила его даже имени.
Но сделанное им для победы осталось с ним.
Может потому и сумел выдержать всё.
А вот мир музыки вынужден был обходить стороной.
И едва ли не самой острой болью все эти годы была невозможность рассказать о тех, кто
ушел на фронт вместе с ним и не вернулся.
И вот еще одно возвращение из небытия.
Еще одна пуля на ладони хирурга.
И этот хирург – Светило, которого Певец считал погибшим во время «того» налета.

Светило извлечет не только пулю.
Хотя его предложение «пойти куда надо и все рассказать» будет решительно отвергнуто,
он станет тем долгожданным собеседником, которому Певец сможет наконец-то
высказать все, что почти четыре десятка лет носил в себе.

«Выход» на грань жизни и смерти – событие вселенского масштаба даже для Певца, на
долю которого событий типа «еще бы чуть-чуть и ..."и так слишком много выпало.
В подобной ситуации, если есть возможность говорить, говорят всё.

Война стала главным событием молодости Певца и Светилы.
"Эверестом" их судеб.
Но в те времена у них было слишком много конкретных забот и дел, чтобы заниматься
серьезным осмыслением происходящего.
Да ведь и не все видно от подножья.

Теперь они у вершины жизни.
И хотя один из них – главный врач рядовой, хоть и крупной больницы,другой - далеко не
ординарный архитектор, оба они, как и «тогда», считают себя рядовыми. Теперь рядовой
главврач и рядовой архитектор, тогда – рядовой фронтовой хирург и рядовой войсковой
разведчик.
Как скажет про себя Певец. Рядовые глаза и уши рядового подразделения рядовой армии.
А война – бестия хитрющая. Уходя в прошлое, гримируется. Тем паче, что и «гримеров»
потом находится немало. И в попытках оправдать поражение, в ссылках на бездарность
командования, эти «гримеры» протаскивают мыслишку, что, дескать, не так уж война и
страшна, что если она вернется и все повторится, то шанс каждого зависит от него самого.
Взвинчивают боевой дух?
А вдруг?
А война за души?
Юные.
Неокрепшие.

Певец и Светило отлично знают:-надо сделать все, чтобы не повторилось.
Те, кому в случае необходимости придется взять оружие, должны знать, что их ждут не
приключения.

Их деды это отлично знали. Но…
Знали и многое другое, что помогало бросаться под танки и закрывать своими телами
амбразуры.

Немецкие генералы не были бездарностями и командовали отличными солдатами.Но...
На амбразуру эти солдаты могли упасть только поскользнувшись.

Живая связь времен – это общение живых носителей главных моральных ценностей этих
времен.
Это общение во многом разных, но в главном похожих людей.
И больничная палата предоставляет немало возможностей для показа такого общения.
Поведение современных молодых людей дает право на самые смелые аналогии.
Для этого совсем не обязательно показывать рядовых сотрудников автоинспекции,
бросающих свои легковушки под удары самосвалов, за рулем которых оказываются
пьяные водители, или рядовых пожарных, ежедневно рискующих жизнью ради спасения
людей и материальных ценностей.
Современная реальность избавляет от необходимости придумывать.

Певец в больнице – это излом сюжета. Если до этого события все шло через
воспоминания Певца и его восприятие реальности, то теперь придет пора вспоминать о
нем.
Пока он ежедневно приходил на работу, никто не раздумывал, у кого искать поддержку в
трудную минуту и пятерку до получки.
Его рабочее место опустеет – и в мастерской будто «экологическая катастрофа»
разразится.
Слишком для многих был он той точкой опоры, без которой земной шар под ногами
поведет себя как-то не так.
Но выяснится это только теперь.
И в неожиданном свете предстанут многие связанные с Певцом события, встречи в его
всегда открытой для всех квартире, где всю мебель он сделал сам.

Люди, для которых Певец был привычной частью окружающего их мира, тоже испытают
удары несбывшегося.
Кто-то чего-то не понял или не захотел понять.
Кто-то не внял совету.
Кто-то решил, что еще успеет извиниться за что-то.

Когда войдут в квартиру, на самом видном месте увидят разбросанные в беспорядке
рисунки, автора которых определить труда не составит.
Но раньше их никто не видел.
Война на них изображена «изнутри», такой, какой мог видеть ее только человек,
смотревший из самого пекла.

И может быть впервые в мастерской задумаются над тем, что выполненная кем-то копия
васнецовских богатырей, изображения самых разных рыцарей и витязей, не говоря уж о
портретах кинозвезд и музыкальных идолов, занимают куда более почетные места, чем
скромный стендик с пожелтевшими фотографиями ветеранов.

И поймут, что именно они, ветераны Великой Отечественной, – и богатыри, и рыцари, и
витязи.
Не былинные.
Не сказочные.
Настоящие.
До сих пор ищут друг друга люди, породненные войной.
И находятся.
Трижды убитые.
Трижды похороненные.

Ветераны разыскивают разведчика, который по многим данным очень похож на Певца.
Его считали убитым, но перед кем-то мелькнуло знакомое лицо.
Этот поиск может стать одной из силовых линий сценария.
Ветераны найдут друга. Но…
Это будет не Певец.
Война нашутилась вдоволь.

Так кто же он, человек, через десятилетия пронесший в себе чужую пулю и собственную
трагедию так, что об этом никто не догадывался?

А каким должен быть тот, кто прошел выпадавшее немногим и сумел сохранить мечту?
Каким должен быть человек, чтобы в нем были уверены, чтобы в любой жизненной
передряге от него ожидали понимания и помощи?
И каким должен быть человек, если даже из больничной палаты он может сделать для
людей больше, чем многие пышущие здоровьем?

Случайно ли стал архитектором человек, сумевший стать певцом, но лишенный
возможности им быть?
Застывшей музыкой называют результат творчества архитектора.
Его искусство – выстраивание линий в небе.

А путь в искусство и в искусстве – это восхождение в небо.
К цели, которая всегда мечта.
Мечта, нигде, никем, никак не обозначенная.
Сверкающая мельком из-за грозовых туч, покоряющаяся только тем, кто идет,
преодолевая сомнения и страх.
Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом – это не про них.
Война заставила этих людей стать профессионалами высочайшего класса. Но...
Они были и остались людьми мирными.

Не было в их «ранцах» маршальских жезлов.
В сердцах своих несли они вместе с мечтой о победе совсем другие "жезлы"...
Жезлы мирных своих профессий.
И какими они были тогда, такими остались и по сей день.
Люди, которым мы обязаны всем, что составляет наше сегодня.

 

 

* * * * * * * * * * * *

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Посетители

0794062
Сегодня
Вчера
На этой неделе
На прошлой неделе
В этом месяце
В прошлом месяце
Всего
124
377
2395
3328
5723
12102
794062

Forecast Today
960


Ваш IP:3.226.243.226

Оглавление

Новости сайта

Землянка!
Землянин!..
Стань нашим...
Не только читателем...
Мы надеемся...Но...
Даже если...
Первые же строчки...
Бывает...
Даже если...
Мы...
Тебя...
Огорчили...
Если не то...
Если не так...
Напиши...
Пройди регистрацию...
И...
По Вселенной...
Вместе...
В одном экипаже...

Самое!... Актуальней?... Найдешь?...

Общественный совет

Абдулхабиров М.А.

Баландин А.Н.

Белов Ю.В.

Волк И.П. - Председатель

Зайцев В.М.

Иваненко С.В.

Игнатов В.П.

Казарновский С.З.

Кирюханцев Е.Е.

Козырев Н.М.

Майков Г.Н.

Маркевич Ю.Н.

Микеев А.К.

Пивоваров О.Н.

Пьявко В.И.

Рябова А.П.

Сарнацкий Э.В.

Смирнов Г.В.

Староха А.М.

Фирсова Д.С.

Шарипов Э.И.

Щербина Ю.Д.

Команда

*******************************

Идея

И.Левитова

А.Левитов

П.Короп

**********************************

Авторы и разработчики концепции

И.Левитова

А.Левитов

***********************************

Шеф - редактор

А.Левитов

Главный редактор

И. Тарасова

Руководитель проектов

Константин Цзю

Первый заместитель главного редактора

Я.Губенко

Заместитель главного редактора

Абдуль Вахаб А.Салех Аль ­ Хащан

Редактор

А.Левитова

Вёрстка

Е.Боронилова

****************************************

Животные... Они?... Или...

Мы эту тему анонсировали...Но...
Трудно...
Так и стоит перед глазами белый сеттер с чёрным ухом...
Выбракованный...
Были юные натуралисты...
Были у нас школы юных охотников...
Не добывать учили...
Учили природу знать и беречь...
И вот...
Девочки живодёрки...
Как же надо было искорёжить души!...
В какую грязь надо было упасть?..
А догхантеры?..
Основа одна...
Предательство...
Одна из вершин...
Общая...
Для всех животных...
Давным - давно...
Названных Нами...
Домашнимы...
Мы кто?...
Свои...
Они Нам...
Доверяют...
Рысь...
Погладить...
Не пробовали?...
Кошка же...
А домашние...
Они Нам поверили...
Давно...
Предкам нашим...
Умным...
Пещерным...
Может даже ещё до того...
Как мы на две конечности...
Поднялись...Но...
Если Дарвин прав, людьми мы стали позже...
А землянами?...
С первым словом?...
С первым взятым в руку инструментом?...
Для труда?...
Для охоты?...
Для боя?
С первым костром?...
Собаки...
Лошади...
Помогали...
Кто кого приручил?...
А потом?...
Полцарства за коня!...
А потом?...
Увести колхозных коней...
Покататься...
Покуражиться...
Оставить в лесу...
Привязанными...
На погибель...
Такие мы благодарные...
Земляне...
И вот...
Школяры - живодёры...
Приехали...
А эти особи - землянки?...
Будущие матери?...
А будут?...
А станут?...
А смогут?...
Убивший щенка - убийца?...
Давайте спросим...
У собак - поводырей...